Тайные мысли

Однако наши тайные мысли, кроме Бога, известны еще одному: это мы сами. Ибо Бог дал нам в нашей сокровенной глубине постоянного, неусыпного стража, для которого ничто из наших деяний не сокрыто, и этот страж есть одновременно неподкупный судия, коему мы обязаны отчетом в каждой своей мысли и в каждом слове, сходящем с наших уст. Это — совесть, conscientia, которая тем самым возводится в ранг суда последней инстанции над нашими деяниями — суда, который вознаграждает и карает нас. «Я ничего не хочу делать ради чужого мнения, но сделаю все ради собственной совести».

Таким образом, здесь впервые за все время нашего наблюдения греко-римской философии совесть начинает рассматриваться как живая сила. Конечно, Стоя с давних времен учила видеть внутри себя самого последний авторитет для всякого мышления и деяния. Против Эпикура, предостерегавшего от совершения преступления лишь потому, что сам преступник будет терзаем страхом перед грядущей расплатой, она со всей определенностью заявляла, что и без всякого страха перед расплатой одного лишь сознания совершенного злодеяния достаточно для того, чтобы совершивший его испытывал муки, что и будет его истинным наказанием. Однако ее интеллектуалистский настрой мешал ей проследить эту мысль далее, и даже Панэций, находивший в сознании нравственной жизни источник чистейшей радости и противопоставлявший ей муки совести преступника, по всей видимости, не сделал отсюда никаких дальнейших выводов. Напротив, как раз народной этике римлян голос совести, заявляющий о себе даже и безо всякой разумной ясности, был очень хорошо знаком, и Цицерон в своих речах мог с успехом к нему апеллировать. Однако совесть должна была найти теоретическое признание в философии еще до Сенеки. Ибо в одно время с ним ее ценят также Филон и Павел, несмотря на то, что из еврейской традиции они не могли бы позаимствовать даже самого имени. О том, с какой стороны Сенека получает свой импульс, он говорит сам, описывая, как каждый вечер он предстает перед судом своего «стража и цензора» и честно и без прикрас излагает ему все, что он делал и говорил в течение дня. Ибо эту привычку, по его собственному признанию, он перенял у Секстия, к коему он имел близкое отношение через своего учителя Сотиона. Сам же Секстий следовал в этой своей вечерней проверке примеру пифагорейцев, и мы охотно поверим, что именно в этом кругу значение совести получило также и теоретическое осмысление и отсюда перешло как к эллинистическим евреям, так и к римским философам. Сам Сенека охотно прислушивался к внутреннему голосу исходя из своего религиозно-этического восприятия, не особенно задаваясь вопросом о том, каким образом эта совесть может соотноситься с интеллектуализмом его школы.