Сниходительность и милость

Когда Цицерон заповедует своему брату в качестве наместника провинции наряду со строгостью еще и humanitas, понимая под ней не только сниходительность и милость, но и заботу о благополучии и счастье подданных, — в нем говорит дух Панэция; а тот факт, что совокупное понятие humanitas, в котором с общественной сноровкой объединяется истинное образование духа и сердца, происходит от греков, — он с определенностью признает в том же самом письме. Однако его употребление данного слова явно отличается от идеала Панэция. На место аристократа поставлен образованный; если у Панэция интересы человеческой общности требуют прежде всего строгости в отношении нарушителя общественного спокойствия, то у Цицерона humanitas превращается в милость, понимающую также и человеческие слабости, к которой он любит взывать также и в своих защитительных речах; вообще, мужественные черты отходят на второй план в пользу человеческой мягкости, любезности и утонченности. Иначе и быть не может. Ибо одна лишь humanitas — этого, правда, чаще всего не замечают — никак не исчерпывает собой римского характера. Когда Цицерон в своих речах и письмах хочет охарактеризовать истинного римлянина — или римлянку — в их полной сущности, он никогда не говорит об одной лишь humanitas. Он называет ее — и так поступает и Цезарь в том единственном месте, где употребляет это слово в том же смысле — наряду с virtus и в качестве дополнения к ней. Humanitas относится к сфере личной жизни; virtus истинный римлянин проявляет как «муж» в служении государству. И лишь обе они вместе дают полный образ нового римлянина. Последний отнюдь не является каким-то наднациональным, «гуманным» существом в смысле современного гуманизма, но человеком народного, государственного склада, в котором сочетались между собой древнеримская virtus с греческим образованием и красотой. Формированию этого идеала сам Цицерон более всего способствовал своими сочинениями и обаянием своей личности, и он же передал этот идеал потомству, которое довольно легко за гуманностью забыло специфически римскую virtus. У него самого humanitas с наибольшей привлекательностью предстает в сочинении, которое он «как искреннейший друг» посвящает своему другу Аттику, дабы поставить на место римской amicitia, которая в его время превратилась в общественное дело, и весьма часто — в гарантию взаимности, — истинную, основанную на чувстве, душевную общность.