Римское устремление

Славу, бывшую некогда наивысшей целью римского устремления, еще Цицерон низвел до степени всего лишь сопутствующего добродетели явления, в частности отделив подлинную славу от одобрения невежественной толпы. Теперь за этим последним закрепилось имя gloria, которая тем самым превращалась в зыбкий обман, тогда как для истинного сияния славы, достающегося человеку лишь во мнении способных к суждению, в качестве перевода греческого suSo^ia, был создан собственный термин clarita, получивший, правда, свое распространение главным образом лишь внутри школьных стен.

Libertas утратила свой нимб высшего политического блага. «Рим будет существовать лишь до тех пор, — говорит Сенека в памятном сочинении к Нерону, — покуда будет способен мириться с браздами монарха». Равным образом под истинной свободой понималась теперь свобода не гражданского права, а естественного, внутренняя независимость, не страшащаяся ни смерти, ни нищеты, ни людей, ни гнева богов, и освобождающая нас от наихудшего рабства — тирании собственного тела, с его удовольствиями и влечениями. Эта независимость есть наивысшее благо человека, которое может дать лишь философия.

Сам же populus из обязывающего естественного сообщества превращается в аполитичное «общество», в массу «многих», от которой нам надлежит сторониться, если мы не хотим заразиться ее безнравственностью.

Римский характер Сенека унаследовал от своего отца, и римлянином он оставался в своих мыслях и чувствах. Кропотливые философские изыскания «греческих» наставников были ему не по душе. Как и Цицерон, свои философские сочинения он писал на латинском языке и охотнее всего ссылался на пример великих представителей своего народа. В его учении о добродетели находят себе место и ценности древнеримской этики, такие как бережливость и простота, хоть им и приходится получить свое твердое основание в философии, a fides является для него «самым священным сокровищем человеческого сердца».