Природные катастрофы

В 161 г. воплотилась в жизнь греза, некогда привидевшаяся Платону. На вершине своей жизни, в возрасте сорока лет, на трон взошел философ. Правда, великие политические реформы в философском смысле были заведомо противопоказаны мировой империи, и время было уже неподходящим даже для того, чтобы с помощью Стой возродить в передовых общественных слоях к новой жизни древнеримскую virtus. На первый план выступали совершенно иные проблемы. Войны со старыми и новыми врагами, внутренние мятежи, эпидемии и природные катастрофы потрясали государство в самых его основах и ставили перед правителем самые сложные задачи. Марк Аврелий взялся за них со строгим сознанием ответственности стоика и справлялся с ними с величайшей энергией и упорством. Однако той свежести и радости, с которыми к государственному правлению в свое время подошел, например, друг Панэция Сципион, в его настрое уже не было. Для него царствование было тяжкой ношей, возложенной на него Провидением, которую он вынужден был нести, подавляя в себе все личные склонности. Он благодарил Бога за то, что тот дал ему силы, стоя во главе государства, выполнять свой долг перед великим человеческим сообществом. Однако государственно-гражданское чувство и философский настрой даже у него уже не образовывали собой внутреннего единства.

Оказавшись на одинокой вершине мирового правления, Марк Аврелий не имел никого, перед кем мог бы высказаться, кроме самого себя. Цицерон однажды сказал, что наибольшую силу сопротивления дает разговор с самим собой в глубине собственного сердца, самоувещевание: «Не делай лишь ничего постыдного, ничего недостойного мужа!» . Точно так же и у Марка Аврелия — еще в 171 и 172 г. во время тяжелой борьбы с германцами в полевом лагере, а позднее и на родине — выдавались часы затишья, свободные от службы, которые он использовал для внутренней беседы и для того, чтобы воскресить в памяти основоположные мысли стоического учения, чтобы вознестись душой и получить внутреннее подкрепление. Именно при том множестве превратностей, которые ему приходилось переживать с людьми, у него стало потребностью отчитываться себе самому в том, скольким он сам в своем внутреннем развитии обязан другим людям и богам. «Ибо тем, что я есть, я обязан другим». Свои мысли он также записывал; однако, конечно, он не думал о том, чтобы обнародовать записи, сделанные для самого себя. Тем более мы должны быть благодарны тому неизвестному, кто извлек из наследия цезаря и сделал доступными и для других, для их личного укрепления, эти его наблюдения над самим собой, эти «обращения к самому себе» .