Общечеловеческое государство

Понятие интернационального в двуязычной, однако в государственном и культурном отношении единой империи естественным образом выпадало. Даже эллинистический космополис — основанное на естественном праве общечеловеческое государство — утрачивал свой смысл именно потому, что империя его практически собой замещала. Однако все еще оставалась стоическая идея человечества. Более того, лишь теперь она имела возможность развиться в свою полную силу. Если Сенеке пришлось отказаться от политической деятельности, то его могла утешать мысль о том, что в своем подлинном отечестве, мире, он обретал гораздо более широкое поле деятельности. Однако более важным здесь является другое, а именно — его живая вера в то, что человек есть sociale animal, и что столь же естественным образом, как стремление к самосохранению, в нем коренится расположение к ближним, с которыми он связан в горе и в радости. Эта вера внушает Сенеке простую формулу, способную служить руководящей нитью всему нашему практическому поведению, понимание которой избавляет нас от необходимости каких бы то ни было частных предписаний. Ибо эта вера пробуждает humanitas — не то общее образование цицероновской поры, а philanthropia, умонастроение, близко к сердцу воспринимающее все, что касается другого человека, всегда сочувствующее чужому горю, избегающее любой излишней жестокости и призывающее к помощи и поддержке везде, где ближний в них нуждается. Прекраснее всего эта «благородная человечность» выражается по отношению к слабым и нижестоящим. Сенека столь же мало как и его современники думает о том, чтобы упразднить рабство как общественный институт — да и зачем, если добродетель и блаженство не зависят от внешнего положения? К тому же, как римлянин, он знает, что суровость и сила всегда были необходимы. Однако и в рабе он почитает человека, который как нравственная личность может стать благодетелем своего господина, и в этом случае заслуживает даже более высокого почтения, нежели свободный. И если Сенека подает милостыню нищему, то при этом старается не устыдить его своим подаянием, и дает не из аффекта сострадания, а потому, что его сердце зовет его оказать ближнему человеческую помощь.