Единственный индус

Зенон однажды сказал, что предпочел бы лучше увидеть своими глазами одного единственного индуса, позволившего изжарить себя живьем, чем прочесть все теоретические сочинения о телесной боли. Если древние стоики хотели установить то или иное жизненное правило, они непроизвольно облекали его в форму вопроса: «Как в этом случае поступил бы мудрый?» Столь высоко эти мужи, чаще всего поневоле довольствовавшиеся интеллектуальным поучением, ценили силу примера. Абсолютным же образцом является мудрый. Он есть идеальный человек, более того, он есть сам вочеловечив — шийся логос, лишенный индивидуальных черт отдельной личности, однако тем самым также возвышающийся надо всеми человеческими слабостями.

Сам же Кратет хотел видеть себя лишь апостолом Диогена; через него традиция вела к Антисфену и далее к Сократу, впервые провозгласившему благую весть о том, что истинные ценности человек носит в себе и может достичь эвдемонии независимо от всех внешних обстоятельств: стоит лишь захотеть этого и достичь истинного знания. В Сократе, чей образ был знаком стоикам по сочинениям Ксенофонта, они всегда признавали своего духовного прародителя.

Однако ни Кратета, ни Сократа не было довольно для философского духа Зенона. Кратет мог служить образцом в практической жизни; но его «философия» насчитывала всего лишь несколько нравственных максим. Сократ был настоящим философом, однако его ограниченность одной лишь этикой была уже более не терпимой с тех пор как Платон и Аристотель продемонстрировали весь охват философской проблематики, а современность даже внешне расширила человеческие горизонты до краев Земли. Собственную цель Зенон также полагал в достижении ясности относительно задачи и цели человека. Вместе с тем он видел, что достижение ее невозможно без научного мировоззрения, рассматривающего человека как часть космоса и стремящегося понять также и этот последний, для чего в свою очередь необходимо было положить основание в постижении форм нашего мышления.