Человечность греческой комедии

Римляне познакомились сперва с человечностью греческой комедии и, при всей закоснелости и строгости своего характера, все же имели внутри себя нечто, что сделало их восприимчивыми к более тонкой и высокой культуре. Теренций перенял из Менандра, возможно, еще Стоей внушенную сентенцию: Homo sum: humani nil a me alienum puto. «Будучи человеком, я чувствую, что все, касающееся другого, касается и меня», — и вывел отсюда право и обязанность поддерживать ближнего. Однако здесь дело ограничилось отдельными импульсами. К занятию определенной позиции вынудил лишь совершенный идеал, который — с претензией на его общеобязательность — дал Панэций. У него стоическое первенство духа сплавилось с эллинской человеческой цельностью, дав в итоге единство, объявшее в числе нравственных обязанностей не только общее духовное образование, но и уход за внешностью, заботу о теле, вежливость и такт в обращении и всю индивидуальную личностную культуру. Это было нечто новое для римлян, однако они смогли увидеть здесь для себя путь к развитию и возвышению собственной природы. Ибо пусть даже Панэций развивал свой идеал исходя из общей человеческой природы, — он все же отверг демократическую догму о равенстве всех людей и признал укорененность всякого человека в своей народности, а также природную данность и оправданность народного своеобразия. Римляне же были для него не варварами, а родственным и равным эллинам народом. Великим мужам Рима он хотел указать сообразную с их природой задачу. Это могло совершиться лишь в рамках человеческой природы; однако он не помышлял о том, чтобы выдвинуть идеал, действительный в равной мере для всех людей. Неслучайно, что именно в тех книгах, в которых Цицерон следует Панэцию, слово humanitas отходит на второй план. Humanitas как термин и как этическое понятие появилось лишь в первом столетии. Конечно, предпосылки для этого были созданы Панэцием.