Человеческая сущность

Если Стоя чувствование и желание объединяла под общим понятием стремления и аффекта, то для Августина они становятся выражениями воли, которая тем самым превращается в носителя всей эмоциональной жизни души. Поэтому ratio и voluntatis в своей совокупности составляют человеческую сущность. Совокупный же этос, «характер» и нравственная ценность человека определяются волей. Как Творец естественного и духовного мира, Бог носит имя Creator omnium naturarum, ordinator volun — tatum.

Этот собственными усилиями достигнутый волюнтаризм Августин самоуверенно противопоставляет интеллектуализму Стой. Гораздо более по душе ему могло быть воззрение, согласно которому разум должен властвовать над стремлениями. Однако и здесь его чувство говорило иное. Нравственная борьба разыгрывается для него в сфере воли. «Плоть похотствует на духа». Не то чтобы сама воля имела собственные желания. Однако она пробуждает их в душе, которая по этой причине отвращается от Бога и поддается влиянию земных вещей. И теперь Августину в самом себе пришлось переживать тот статный парадокс, что он «желал блага и не желал его, и то, и другое — всецело», покуда сам Бог не поднял его к себе из этой пропасти бедствия и отчаяния, так что он «желал более не того, что желал сам, а лишь того, чего желал Бог» .

От манихейского дуализма Августин освободился, переместив возникновение зла в область свободного человеческого решения. Так он написал свое сочинение «De libero arbitrio» — позже он охотно присоединял еще и Genitiv voluntatis — и совершенно в духе греческой теологии доказывал, что свобода выбора есть предпосылка нравственного деяния, ответственности человека и божественного воздаяния. Этого убеждения он твердо придерживался всю свою жизнь. Однако с последним у него пересекалось сознание личной греховности и Павлово ощущение слабости воли, которая фактически приводит человека в рабство чувственности и может быть преодолена лишь Божьей благодатью. Проблемы, которые тем самым были налицо, он ощутил очень рано. Однако к ясному решению и четкой формулировке собственной позиции его подтолкнул лишь пелагианский спор.