Большое сочинение

Посидоний писал также и об обязанностях повседневной жизни. Правда, Панэций здесь положил столь твердое основание своим большим сочинением, что Посидоний мог ограничиться всего лишь дополнением. Здесь он прежде всего прояснил, что и для Панэция не существует конфликта между нравственностью и истинной пользой. Расхождение с учителем мы наблюдаем в том, что на первое место он выдвигает обязанности по отношению к божеству. Однако, когда он наряду с прочими обязанностями в качестве первоочередных называет социальные, это вполне в духе Панэция. Даже наука мыслима лишь в сообществе и должна поставить себя на служение ему. Исследование было едва ли не в еще большей степени мило сердцу Посидония, чем Панэция. Однако, если он высоко ценил независимое от чувств познание, это отнюдь еще не приводило его к тому, чтобы выступать в пользу отхода души от тела, ведения чисто теоретической жизни, или даже поисков мистического воссоединения с мировым духом.

Философия для Посидония была стремлением к знанию о божественных и человеческих вещах и их причинах. Ученым, доискивающимся причин, он оставался и пытаясь найти объяснение гаданию по внутренностям и мантике сновидений. Однако в этом случае нам, пожалуй, не стоит сомневаться: вера в мантику пустила корни в его сердце задолго до того как его рассудок предпринял ее научное обоснование. И если тот же самый ученый муж, который в столь любовном сосредоточении всюду находил следы единства жизни и сглаживал последовательность ступеней жизни в постепенных переходах, внутри самого человека допустил возникновение непроходимой пропасти между божественным и животным, то здесь у нас, пожалуй, возникает ощущение, что в данном случае, наряду со стремлением к объяснению природы и к пониманию бытия, едва лишь речь заходит о последних ценностях и об этически-религиозном предназначении человека, обнаруживает себя совершенно иное жизненное чувство. Сколь бы завершенно монистической ни выглядела картина мира, данная Посидонием, все же под ее поверхностью нельзя не распознать присутствия двух различных духовных течений. Следует ли нам искать причин этого своеобразия философа в составе его крови — вопрос открытый.