Человеческий ум

Известно было и учение об ойкейосисе, побуждающем всякое живое существо к сохранению и развитию собственной природы, человека же — к раскрытию своего логоса в духовно-нравственной жизни, и известно не только в своей общей стоической форме, но и в том особом облике, который придал ему, исходя из своего интереса к биологии, Посидоний. И его разделение индивидуального человеческого ума и животного родового инстинкта, так же как и его теорию о постепенном прохождении ступеней бытия мы можем обнаружить у Немесия в его сочинении о природе человека, где епископ собрал довольно многое из древнего эллинского идейного наследия. Правда, естественным образом, свои познания ему приходится заимствовать чаще всего из вторичных источников, таких как Гален, и из учебных пособий. Даже мысль Посидония о том, что духи для взаимопонимания не нуждаются в чувственных органах, неоднократно появляется у Василия; о Посидонии напоминает нам, несмотря на объединение с библейским повествованием о сотворении мира, также и то, что хорошо философски образованный брат Василия Григорий Нисский говорит в своем сочинении «Душа и воскресение» о судьбе и предназначении человеческой души. Бог, как он говорит, создал душу по своему подобию как чистый дух и лишь после грехопадения снабдил ее низшими анимальными силами, дабы она была связующим звеном между нематериальным и чувственным миром. Таким образом получается, что душа в своем земном соединении с телом развивает и аффективную способность, включающую в себя thymos и epithymetikon, и может быть освобождена от этих страстей, дабы вновь обрести свою первоначальную природу, лишь в результате процесса очищения после смерти. Однако здесь нам следует воздержаться от предположения о зависимости. Ибо с подобными же представлениями мы встречаемся в эту эпоху и в других местах, и они могут возникать под влиянием платонизма и неопифагорейства, а также религии Солнца. Сам Григорий говорит о «многократно обсуждавшейся проблеме», а платоновское влияние мы ощущаем у него не только в его нематериальном понимании души, но и в его взгляде на аффекты. Вера в то, что последние возникают как результат действия злых духов, распространенная особенно в среде монахов, чья распаленная в постоянном уединении фантазия приводила подчас к довольно диким представлениям, чаще всего, однако, смягчалась тем, что демоны изображались не вселяющимися в человека субстанциально, а лишь оказывающими на него воздействие извне. Григорий, как и большинство философски образованных христиан, видит в аффектах чисто психические процессы, имеющие своим источником анимальную природу человека. Концепция же их сущности определяется уже более не стоическим учением, а платоновской психологией, которая в эту эпоху, несмотря на наличие христианских оговорок, обрела характер догмы; и если еще Немесий, как и современные ему грамматики, использует старое руководство, в духе Посидония стремящееся соединить стоические определения аффектов с платоновским тройственным делением души, то Григорий развивает теорию, которая уже без оглядки на Стою выводит аффекты исключительно из тюмоса и эпитиметикона.