Грубый интеллектуализм

Хрисипп знал, что такой грубый интеллектуализм дожен был натолкнуться на недоверие и протесты. Именно поэтому он пытался показать, что и обычное сознание ощущает это изменение, и что опыт дает ему подтверждение. Мы спокойно говорим, что некто во власти аффекта пребывает «не в себе», «не в своем уме», «вне себя», становится «неузнаваем». При страстном возбуждении мы говорим, что «вышли из себя», испытали «экстаз», говорим о «любовном сумасшествии» и «женском безумии» . Действительно, во власти аффекта человек становится «другим». Самый благоразумный человек в гневе срывает свою ярость на бездушных предметах. Влюбленный напрочь забывает о всех своих принципах и, испытывая муки, не хочет слышать никаких разумных увещеваний. Он отказывает в повиновении логосу, более того: он сознательно от него отворачивается. Именно этот отход от логоса есть для Хрисиппа сущностный признак аффекта, отличающий его от логически неверного суждения. И, тем не менее, при этом отходе логос никоим образом не исключается: скорее, сам этот отход представляет собой сознательное решение, интеллектуальное суждение. У страсти своя собственная диалектика; она способна даже сознательно избирать то, что признает вредным. «Дай мне умереть! Это как раз и есть то, что мне полезно!» — восклицает в комедии отчаявшийся. Медея осознает, какую беду повлечет за собой ее замысел; однако она дает волю своей ненависти к Ясону, и это происходит в результате ее разумного решения. Адмет понимает всю бессмысленность терзаний по смерти Алкесты, однако сознательно предается своему горю.