Желания и аффекты

Согласно человеческой природе, — говорит он, — тело и душа состоят в теснейшем взаимодействии и в равной мере участвуют в желаниях и аффектах, в добрых и злых деяниях. Так что ответственность за них несет не одна лишь душа, но существо в целом, и было бы несправедливо, если бы на последнем суде воздаяние постигало одну только душу, а тело воскрешено не было. Концепция человеческой природы здесь заимствованы у перипатетиков. Но в то же время здесь мы впервые на христианской почве видим стоическое четверичное деление аффектов и определения добродетелей; стоическим является также и фон, т. е. мысль о том, что человек, ради которого создано все остальное, как и всякое иное живое существо, должен иметь положенную в его природе жизненную цель, даже если христианин находит такую цель лишь в вечной общности с Богом.

Даже в своей исключительной области — в представлении о сущности Бога — христианство могло получать импульсы от философии. Особенно актуальной и животрепещущей оказалась здесь полемика со Стоей, этика которой воспринималась как необычайно родственная. Также и в теологии христиане кое-что переняли от нее, как, например, телеологическое доказательство бытия Бога, так же как и учение о Провидении, в известных границах — учение о естественном богопознании, и даже представление об экпиросисе, хотя последнему пришлось претерпеть трансформацию от периодического естественного процесса в единовременный суд Бога. Христиане также охотно признавали, что именно стоики провозгласили веру в единого Бога. Однако камнем преткновения оставалось не только то, что последние в своей «физической теологии» оправдывали народных богов как формы проявления единого Божества: решающим, скорее, было их понимание сущности самого Божества, их вера в его имманентность и его материальную обусловленность. Было вполне очевидно, что Бог и хюлэ для стоиков представляли собой два разных принципа; однако оба они все же были неразрывно друг с другом связаны, а Бог оставался для них «творящим огнем». «Мы, христиане, напротив, — заявляет Афинагор, — строго отделяем Бога от материи и поклоняемся не материалу, но Творцу, который придает ему форму как отличной от себя сущности».