Внутренняя цельность

За внутреннюю цельность, доставшуюся Музонию как дар его существа, Сенеке пришлось бороться всю свою жизнь. Он был проблемной натурой, разрываемой противоречивыми устремлениями. Со стремлением к активности и жгучим честолюбием провинциала, увлекавшими его на политическую арену, в нем соединялась склонность к созерцательности и научному исследованию; с римским восприятием государства — индивидуализм нового поколения. Ни один сатирик не бичевал слабости и ущербности своего времени столь остро; и, тем не менее, он охотно позволил увлечь себя водовороту столичной жизни. Будучи личностно склонным к аскезе, он держал бессмысленный по своей роскоши стол, ибо считал, что общественное положение обязывает его к этому. Он был искренне убежден в том, что богатство не приносит счастья, однако был весьма рад миллионам, свалившимся на него от щедрот Нерона. Он отвергал как излишние и ненужные ухищрения стоической диалектики, однако и сам предавался им в своем увлечении игрой. Та же самая радость увлекательной игры в соединении с личной ненавистьюзаставила его позднее, после смерти цезаря Клавдия, отдать того на посмеяние придворному сообществу. Впрочем, одновременно он сочинил официальную речь памяти умершего. А ведь в свое время, будучи изгнанником, ему приходилось добивался милости императора с помощью самой грубой и навязчивой лести. От него не укрылась неестественность современной ему риторики, однако и сам он был наиболее выдающимся представителем модного стиля. Теоретически он требовал от философского изложения, чтобы, стремясь к красоте, оно ставило предмет своего обсуждения выше способа его обсуждения, однако сам при этом слишком легко поддавался искушению ради той или иной удачной остроты или ослепительной антитезы исказить свою мысль или впасть в преувеличение. Также и в целом в его сочинениях беспокойный, порывистый стремительный стиль всегда вытесняет и подавляет собой спокойный, размеренный ход научного изложения. Еще более сомнительный момент состоял в том, что риторическая школа приучила его думать о художественной речи как об отдельном мире, которому совершенно не обязательно совпадать с реальной действительностью и собственным мироощущением автора.