Новый идеал

Таким образом, из полемики с античным политическим восприятием рождается новый идеал, которому суждено было оказать могучее воздействие на все средневековье. Августин стоит на рубеже двух эпох.

Если неоплатонизм для Августина является все еще живой и действенной силой, то эллинистическая философия имеет уже лишь историческое значение. Он знаком с ней через Цицерона и Варрона, и ему известно, что стоики — в противоположность Эпикуру — высшее благо усматривали в добродетели, а также, что они были мастерами диалектики, и что у них многому можно научиться еще и теперь. Однако о мировоззрении стоиков, так же как и эпикурейцев в целом, он говорит: «Они умолкли настолько основательно, что об их учениях едва упоминают даже на занятиях риторики» ‘. Конечно, стоическое воззрение о том, что бытием способно обладать лишь телесное, — и сам он смог преодолеть отнюдь не сразу. Однако, выступая против него позднее, он в качестве его представителей называет современных манихейцев или Тертуллиана, и лишь очень редко стоиков. Также и в остальном, хоть он и полемизирует с их учениями, однако они уже не являются для него живыми оппонентами.

Жизненную ценность философии он ощутил еще девятнадцати лет от роду, когда Цицеронов «Гортензий» впервые пробудил в нем стремление к более высокой, духовной жизни. Неоплатонизм в то время помог ему преодолеть критический период сомнений, а также позитивным образом указал ему путь, на котором он мог получить подтверждение собственной веры в мышлении. Это Августин с благодарностью признавал даже тогда, когда давно уже научился ставить авторитет божественного откровения превыше всех соображений человеческого рассудка, а веру — превыше всякого знания.