Индивидуальный эгоизм

То же самое чувство ответственности наполняло и других мужей, принадлежавших к их кругу. В эпоху, когда разлагающая власть индивидуального эгоизма становилась все более ощутимой, они являли собой живое доказательство того, что древняя римская virtus свою наилучшую опору находила в союзе с новым мировоззрением.

Факт совершающейся перемены в этических воззрениях не мог ускользнуть от внимания даже тех римлян, которые всецело стремились к сохранению традиционного народного уклада. Они начинают рефлектировать относительно сущности virtus, и поэт Луцилий, близкий к кругу Сципиона, уже не способен передать ее в краткой формуле, а описывает ее множественными оборотами: «Добродетель в том, чтобы верно определять ценность вещей, знать, что справедливо, что полезно и достопочтенно, что есть благо и что есть зло». Это рассуждение он продолжает и далее и под конец заключает: «Добродетель в том, чтобы рассматривать пользу отечества как первое, как второе — пользу родителей, и лишь как третье и последнее — собственную». Последние слова намекают непосредственно на шкалу обязанностей Панэция. Однако и все прочее здесь вполне в его духе и приводит на ум его проблематику. Момент знания выступает здесь даже с гораздо большей силой, чем мы могли бы ожидать от римлянина; результирующее действие находит свое наиболее четкое выражение в призыве, актуальном равным образом для сатирика и для Сци — пионова окружения: «быть врагом для скверных людей и нравов и защитником для добрых».

Панэций, однако, оказал воздействие не только на этическую сферу. В кризис духовной жизни едва ли не в еще большей степени была вовлечена религия, поскольку греческое просвещение по самым различным каналам смогло проникнуть в Рим. Также и здесь рационализм Панэция указал выход: его негативное отношение ко всякого рода «поэтическим изобретениям» и безнравственным мифам оказалось столь же сообразным римскому духу, как и защита государственной религии; и для образованного человека, которому, например, в качестве члена жреческой коллегии вменялось в обязанность следить за сохранением веры отцов, должно было быть истинным освобождением, когда ему с помощью науки удалось оправдать традиционное почитание образов отдельных богов тем, что они представляют собой проявления вселенского божества. Понтифик Сцевола поэтому решительно заимствовал трехчастную теологию Панэция, однако — оставаясь римлянином — преобразовал ее в целях защиты государственной религии, поскольку в философской религии некоторые познания были адресованы явно не всему народу. Тем самым было проведено разделение между религией образованных и религией массы; и это разделение в дальнейшем сделалось краеугольным камнем римской теологии.