Чужая почва

При перенесении на чужую почву те или иные самобытные черты терялись; утрата различий и проявления синкретизма были неизбежны. В частности, при встрече с греческой философией в древние мифы и символы вкладывалось новое содержание, а живые образы ориентального верования иной раз превращались в застывшие и безжизненные призраки, представлявшие теперь уже не более чем символы умственной абстракции. В целом, однако, новые рамки духовного пространства оказались достаточно широки, чтобы вместить в себя самых разнообразных народных богов.

Однако именно ввиду различия божественных культов и множества имен богов — для все более широких масс становилось очевидным последнее единство божественного. Эпоха созрела не только для почитания отдельных богов, таких как Исида или Митра, но и для монотеизма, не терпевшего наряду с одним Богом никакого иного, — и иудеи и христиане хорошо осознавали, что здесь в их распоряжении было одно из наиболее эффективных средств воздействия и пропаганды. Однако и там, где продолжали придерживаться политеизма и, по староотеческому обычаю, приносили жертвы и молитвы знакомым образам, часто за ними и над ними поднимался один Бог: истинный Господь мира, Зевс Всевышний, Deus exsuperantissimus, Sol invictus, или называемый каким-либо иным именем. И они сами собой взаимоуравнивались. Для римского теолога Лабеона Гелиос, Зевс и Яхве слились в одну личность, а платоник Цельс считал несущественным, называют ли те или иные народы верховного Бога Зевсом, Саваофом, или Аммоном. Многие — так же, как Филон — отказывались как-либо называть Неназываемого, или почитали его просто как «Бога», или как Дух, или нус. Общим же для них было более или менее ясное чувство того, что это высшее Божество не только стоит над народными отдельными богами, но и возвышается надо всем земным и представляет собой первооснову всего сущего.