Церковная догматика

Еретическим гностикам Ириней Лионский противопоставил церковную догматику, которая стремилась держаться исключительно «правил веры», Библии и апостольского предания, принципиально отвергая в качестве кощунственной дерзости любые попытки проникнуть человеческим разумом в божественные тайны, несмотря на то, что сама эта догматика оказалась не в силах провести такую программу на практике. В центре внимания были здесь факты священной истории и историческое явление Спасителя. Что Иисус Христос являл собой вочеловечившийся божественный логос, и что этот логос в качестве Слова, которое от начала было у Бога, сотворил мир и явил себя в истории, для Иринея уже было твердой, устоявшейся церковной догмой. Более того, он пошел еще дальше, заявив, что Бог сам по своей сущности есть дух и логос. Однако это отнюдь не означало уподобления стоическому мировому разуму, но представляло лишь попытку, несмотря на обособление божественного логоса, сохранить идею единого, объемлющего в себе всякое совершенство, божества. Логос, в котором открывает себя Бог, был для Иринея, как и для Иоанна, чисто религиозной концепцией, а спекуляции о нем Юстина он сознательно обходил стороной. При этом он также признавал естественное познание Бога. С апологетами он разделял веру в Провидение и в свободу воли, которой оно наделяет людей, однако его образу мыслей было близко и учение о бесстрастии Бога, хотя он и избегал углубляться в рассмотрение этой проблемы.

Ириней принес Церкви ясно продуманное, чисто христианское учение о спасении. Однако время уже требовало большего. Притягательная сила гностических ересей не в последнюю очередь объяснялась тем, что любая их религиозная идея всегда представляла собой часть общего видения Бога, мира и человека, и если христианство хотело выстоять в состязании с иными духовными течениями, ему необходимо было выйти за рамки ограниченного учения о спасении и достичь уровня религиозного мировоззрения. Однако у Иринея, как и у апологетов, ничего подобного найти было нельзя. Ибо эти последние хоть и претендовали на то, чтобы дать «варварскую философию», которая, благодаря своей связи с божественным откровением, намного превосходила профанную; однако указанная философия оставалась всецело обращенной к религиозной жизни и в своей существенной части ограничивалась защитой традиционных постулатов веры.