Борьба с собственным ослеплением

Конечно, в том, что касалось его трагедий, он пребывал в совершенной зависимости от литературного геноса и поэтической традиции; однако, когда он в силу этого однажды вывел в одной из сцен ужасы загробного мира, а в уста своих героев вложил речи о любовных похождениях Зевса, он мог быть уверен, что его читатели были выше таких недостойных представлений и менее всего полагали, что он сам способен верить в их реальность.

Безусловно, Сенека не был драматургом. Он писал драмы лишь для чтения и никогда не помышлял об их воздействии на зрителя. Равным образом мало он заботился о драматизме сюжета. Последний в большинстве его пьес был известен заранее. Он глубоко воспринимал трагизм человека, и не только ту борьбу, которую ему приходится вести с произволом слепой Фортуны, но и борьбу с собственным ослеплением, в результате коего человек сам навлекает на себя несчастье. В частности, в согласии со своим жизненным опытом, он часто возвращался к постулату Эсхила о том, что слишком большое счастье и чрезмерная власть пробуждают ото сна Гибрис, которая соблазняет человека поставить себя по ту сторону добра и зла. Он ощущал трагизм того, что в результате политических козней маленький Астианакс, унаследовавший от своего отца его героизм и представлявший собой опасность грядущего возмездия, был устранен столь вопиюще бесчеловечным способом. Ему был очевиден и трагический конфликт долга, в который человек может быть поставлен жизненными обстоятельствами. «Nil possum pie pietate salva facere», — сетует, стоя между двумя своими сыновьями, Ио — каста. Он, как и его великие греческие предшественники, ощущал весь трагизм общечеловеческого жребия, конфликт между собственной волей и внешними событиями; однако, как и они, он верил также и в величие человека, который — если только он этого хочет — может совладать со своей судьбой, и эта вера имела твердое основание в его стоическом убеждении.