Грудь человека

Еще Эпиктет требовал, чтобы человек непрестанно имел перед собой Бога. Но то был Бог, который обитает также и в собственной груди человека, а этот последний должен был вести в посюстороннем бытии «природосообразную» жизнь. Августин строго отрицал эту формулу и избегал ее. Ибо он сам может открыть для себя человеческое предназначение лишь благодаря взгляду в потустороннее. Когда, в противоположность высоко чтимому им Цицерону, он выводит слово religio не от religere, а от religare, то очевидно, что это является его кровным делом. Религия есть для него абсолютная привязанность человека к живому, трансцендентному Богу. Она единственно также способна указать и путь нравственному поведению человека.

С этой чисто религиозной позицией этики, однако, внутренне связано нечто второе, а именно — совершенно новый взгляд на душевные основания человеческих поступков. Августин мог прийти к этому взгляду, поскольку он — в противоположность традиции — исходил не из внешнего опыта, но всецело погружался во внутреннего человека, в aetemum internum и пытался понять его из собственного переживания, не оглядываясь на какие бы то ни было традиционные схемы вроде частей души или душевных сил.

Мы уже ранее видели, что религиозное чувство Востока, равно как и римское восприятие, подводило к усилению значения воли. У западных христиан оба течения сливались воедино, и старый латинский перевод Библии, например, в доксологии ангелов слова: «у людей Его благоволения» , — спокойно передает через hominibus bonae voluntatis, ибо в нем неверно понимается слово еибокта. Викторин отдавал должное воле в рамках своей метафизики. Однако лишь Августин, исходя из своего личного переживания, делает ее решающим фактором в человеческой жизни, ставит ее определенно наряду с разумом и даже превыше его, и таким образом принципиально и осознанно придает этике «волюнтаристский» характер. Это путь, по которому в средневековье до конца пройдет Дунс Скотт.