Материальная основа

Стоики были монистами: глубокая пропасть разделяла их с тем мировоззрением, которое во всем телесном угадывает царство Сатаны. «Аскеза», которой требовали они, не должна была умерщвлять плоть, но — в качестве работы над самим собой, которой не может избегнуть и логос — должна была обеспечить последнему господство над телом, в коем он нуждается как в материальной основе своего бытия. Однако стремление непременно обеспечить такое господство мешает Стое в достижении целостного понимания человека: она ведет к резкому разделению между душой и телом, более того — между душевной жизнью взрослого и ребенка, к обесцениванию всякой чувственности и грубому подавлению плотских желаний, которое у чистых эллинов тут же натолкнулось на решительное неприятие. Эта суровость Стой коренится в ее обшей позиции. «There are no halftones, nothing between love or hate», — говорит Кук в Cambridge Ancient History I 196, давая характеристику семитизму в целом. Нет, однако, ничего более характерного для Стой, нежели черно-белая живопись, не терпящая никакой половинчатости, не знающая никаких переходов, и — как тело и душу, — точно так же непосредственно противопоставляющая друг другу благо и зло, мудрых и глупцов, и лишь по обе стороны пограничной линии допускающая те или иные градации и относительные различия. С этим настроем в частности у Хрисиппа сочетается еще и абстрактный, далекий от жизни доктринаризм, — и диалектика становится силой, которая, не оглядываясь на опыт, решает все вопросы человеческого бытия чисто рассудочно, в этической области при этом вырождаясь в изощренную казуистику, приводящую на память дух Талмуда.

Именно эти черты в стоицизме производят на нас чуждое и неблагоприятное впечатление. Как личность, такой человек как Хрисипп также не может вызвать у нас симпатий. Это, однако, не должно мешать нам оценить то историческое значение, которое Стоя приобрела для духовной жизни эллинизма и в дальнейшем для всего Запада.