Исторические трансформации parresia: от политической роли к роли философской. Философия как практика parresia: пример Аристиппа.Философская жизнь как манифестация истины. Перманентное обращение к власти. — Всеобщая потребность. Портрет киника у Эпиктета. Перикл и Сократ. Современная философия и мужество истины.
Сегодня последняя лекция. Я планирую, во-первых, закончить то, что собирался сказать вам о философе-паресиасте у Платона. Я пытался уловить некоторые черты этого философа-паресиаста сперва в VII и VIII письмах, а потом в «Федре». Сегодня я хочу сделать то же самое в связи с «Горгием», обнаруживающим, как мне кажется, третий аспект паресиастической функции философии. А затем мне придется со всем этим закончить. Вы ведь меня знаете, я мог бы тянуть бесконечно и никогда не кончить. Поэтому я задумался, не стоит ли, прежде чем закончить, обратиться к этой третьей части, третьему аспекту, третьей черте философа-паресиаста. Я все еще колебался, когда служба фотокопирования сообщила мне, что произошла поломка и что текст, который я хотел вам раздать (текст «Горгия») будет готов самое раннее в десять часов, если вообще будет готов. Такое положение дел определило ход моего выступления.
Таким образом, мне придется начать с того, чем я хотел закончить. Держите это в уголке памяти, а я на втором часе или в конце первого и в начале второго часа вернусь к некоему аспекту философской parresia, потому что в картине, что я хочу нарисовать, есть место и для него. Так что простите меня за искажение хронологии и логики. Итак, начнем с заключения. В первой части этого курса, как вы помните, я пытался проанализировать определенную форму parresia, предстающую либо в тексте Еврипида, либо в тексте Фукидида. Эту форму parresia можно расположить под знаком, символом, маркой Перикла. Давайте назовем это перикловой формой parresia. После этого я попытался наметить то, что можно назвать сократовско-платоновской формой parresia.
Если периклова форма относится ко второй половине V в., то сократовско-платоновскую форму следует расположить в первой половине или даже в начале IV в. Платоновская форма parresia, как мне кажется, довольно долгое время будет определять философскую практику.Итак, первой была периклова форма parresia. Вторая, платоновская форма позволяет рассматривать историю философии как определенную практику веридикции.
Короче, я хотел показать некое смещение мест и форм осуществления parresia. В связи с платоновской формой я попытался определить то, что происходит, когда исчезает политическая сцена как таковая, когда больше нет политической сцены в собственном смысле — по крайней мере политической сцены, понимаемой в узком, институциональном смысле термина, с собраниями, судами, короче, с местами, где принимаются решения, где и осуществлялась практика parresia, переходящая теперь к философии.
Я не хочу сказать — это следует пояснить,что исчезла parresia как высказывание правды в сфере политики. На протяжении всей истории политических институций античности, включая Римскую империю, проблема осуществления parresia в политическом пространстве будет ставиться вновь и вновь. В конце концов, вопрос о советнике императора, вопрос о свободе говорить или не говорить правду, предоставляемой императором своему окружению, его склонность слушать льстецов или мужество, с каким он соглашается выслушивать правду,все это по-прежнему остается политической проблемой.
Таким образом, я вовсе не хочу сказать, будто вопрос о parresia раз и навсегда присвоен философией. Я не хочу сказать также, что философия рождается из этого переноса политической parresia в другую область — это было бы большой исторической ошибкой. Разумеется, философия существовала и до того, как Сократ стал осуществлять свою parrisia.
Я хочу лишь сказать (и думаю, что это немаловажно), что происходило некое постепенное перенаправление parrisia, когда по крайней мере часть ее функций отошли к философской практике, и что этот переход политической parresia в сферу философской практики стал причиной не рождения философии как такового, не ее возникновения в полном смысле слова, но определенного изменения философского дискурса, философской практики, философской жизни. Я попытался реконструировать это изменение философского дискурса, практики и образа жизни благодаря политической parrisia. В то время как философия становится местом или, вернее, одним из мест parrisia — по меньшей мере столь же значимым, как политика с ее постоянными взаимоотношениями с политической parrisia,— появляется другой деятель parrisia, другой паресиаст.
Это уже не тот выдающийся гражданин, о котором шла речь, например в «Ионе», или игравший свою политическую роль в Афинах Перикл, каким его представлял Фукидид. Появляющийся теперь паресиаст — это уже не просто человек, который, будучи гражданином, обладает такими же правами, как и все прочие граждане, то есть имеет право говорить, но кроме того обладает влиянием, позволяющим ему произнести речь и увлечь за собой остальных.
Отныне паресиаст не таков, у него другие черты, это совсем другой персонаж. Теперь это не просто гражданин, немного выдвинувшийся среди прочих. Конечно, это такой же гражданин, как и все остальные,вспомните Сократа,который говорит так же, как и все, пользуется обычным языком, однако в каком-то смысле держится в стороне от других. Замена или, вернее, удвоение политического паресиаста, бывшего гражданином, выделяющегося среди прочих, философом, являющимся таким же гражданином, как и прочие, говорящим простым языком, но сторонящимся других, представляется мне оборотной стороной той трансформации, что я попытался обозначить. Читайте также : Женская сила подскажет как самой подстричь челку.